Даже простое перечисление творческих достижений Ирины займёт не одну страницу, поэтому остановимся на самых, с нашей точки зрения, важных. С 2002 года она – бессменный дирижёр хора Варшавского университета. За это время хор завоевал на различных фестивалях, в том числе и международных, восемь Grand Prix и десять первых мест. Ирина – член Польской фонографической академии, которая присуждает ежегодные музыкальные награды Fryderyk, а в прошлом году записанный университетским хором диск „Rachmaninow: Całonocne Czuwanie” также оказался среди пяти претендентов на награду в категории „Альбом года”. За эти годы Ирина дирижировала самыми известными польскими оркестрами, среди них оркестры Польского Радио, Бетховенской академии и Sinfonia Varsovia . Ирина – автор музыки к фильму Świteź, который получил более 20 наград на международных кинофестивалях, а в Лондоне получил награду за лучшую музыку к кинофильму.  Одним из самых значительных своих успехов она считает реализацию кинопоказа фильма „Александр Невский” с „живой” музыкой С. Прокофьева, партитуру которой Ирина собственноручно, нотка по нотке собирала по сохранившейся звуковой дорожке к легендарному фильму С. Эйзенштейна.
„Ирина Богданович – неординарное явление в польской музыкальной культуре. Выпускница сначала Московского педагогического университета, а потом и Екатеринбургской консерватории приехала в Польшу, как она сама говорит, „по любви”. И когда уже не было надежды найти работу по специальности, хотя бы концертмейстером в музыкальной школе, она пришла в хор Варшавского университета на прослушивание, где как раз нужны были женские голоса. И как же Ирина была счастлива, когда она – музыкант с двумя высшими образованиями – была принята в хор простой хористкой! Её Величество Музыка и стала для Ирины спасением.” – так мы писали о ней пятнадцать лет назад. Сегодня Ирина Богданович снова гость нашей редакции.

На первой нашей  встрече ты сказала, что это твоё первое интервью на русском языке. А как сейчас с этим?

– Никак. Ни с кем из журналистов по-русски не разговариваю (смеётся).

Каким словом или словами ты могла бы описать то, что с тобой произошло за это время?  

– Работа. Во всех областях: и в личной жизни – семья, дети, и в творчестве. 15 лет – это уже период, когда количество недоспанных часов, удач и неудач, моментов усталости и напряжения могут переходить в качество. Мне нравится одно высказывание Альберта Эйнштейна: когда его, уже Нобелевского лауреата, очень торжественно принимали в Токио, и тысячи поклонников всю ночь стояли под балконом его гостиничного номера, он сказал жене: „Ни одно живое существо не заслуживает такого приёма. Боюсь, что мы жулики. Свои дни мы закончим в тюрьме”. Это так подходит мне! Как бы я ни работала, что бы я ни делала, я чувствую огромную любовь людей, с которыми работаю. Мне кажется, что мне не расплатиться за это. И мне тоже иногда кажется, что я жулик и окажусь в тюрьме…

В одном из интервью ты сказала, что иногда завидуешь самой себе…

– … потому что я очень благодарна за то, что мне уже дала судьба. Дала мне этот хор, не профессиональный, а именно любительский. Я понимаю, что есть определённый „потолок” их возможностей. Но иногда именно из-за того, что мои хористы не связаны условностями профессионализма (когда это работа, и ты должен это сделать так, а не иначе), они просто идут за тобой и могут случайно прорваться к таким „звёздам”! Три такта там, три такта здесь. И вот за эти шесть-девять тактов ты будешь их любить и носить на руках! Я очень  люблю эти состояния.

Наверняка, за эти годы у вас с хористами сложились какие-то традиции?

– Да, когда у нас важные концерты, то перед выходом мы, все 50 человек, встаём в круг, держась друг за друга. Мы договариваемся, что выходим не для оценки – в конце концов один любит бананы, другой – клубнику, а для того, чтобы поделиться тем, что сейчас тут родится. Мы выходим для этой магии. И хор замирает… Этот ритуал – момент огромной любви. Я смотрю на них и понимаю, что они не сделают всё, что я от них хочу, но я знаю, что они сейчас выйдут и выложатся на сто процентов! А ещё, скажу я вам, что ни один хор не сходит со сцены, как наш. Они буквально плачут от неожиданности того, что им в этой музыке в этот момент открылось…

 А помнишь, что тебя, человека довольно сдержанного и немногословного, заставило изменить своё отношение к окружающим? В какой момент ты стала такой общительной, открытой и восторженной?

– Помню! Это как в анекдоте: „Вы от кого? От Ивана Петровича? – Нет. – От Семёна Михайловича? – Нет. Я от безысходности”. Так что я тоже от безысходности. Я здесь в Польше была поставлена в такие условия, что быстро поняла: если промолчишь, то никто и не услышит… И я начала говорить о музыке! Нужно поверить даже не в себя. Кто ты? Никто. Надо поверить в дело, которым ты занимаешься, в тексты, с которыми ты работаешь. И тогда твоя проблема станет маленькой-маленькой или исчезнет совсем. Есть текст и есть люди, которых ты любишь только за то, что в данный момент их интересует то, что интересует тебя. Мы едем вместе три-четыре остановки в трамвае, потом они выйдут, и каждый пойдёт по своим делам, но в этот момент никого другого ты больше не любишь… Потому что никого вокруг ни Шостакович, ни Брамс не интересуют. От того, как ты их настроишь, так вы и проедете вместе эту „дорогу”…

Пианист, дирижёр, композитор, исполнитель, преподаватель, мама двоих детей. Это всё ты. Есть ещё неисполненные желания?

– Хотела бы чаще дирижировать оркестром. Это точно! Хотела бы быть приглашённой в разные филармонии, с русским репертуаром и не только, с хорами и не только. Я бы хотела больше писать музыку – сейчас дети уже подрастают… Но больше всего я бы хотела заниматься со своими студентами.Ты не представляешь даже, как много моих хористов поступило в консерваторию на дирижёрско-хоровое и имеют свои хоры! Я не говорю, что это только моя заслуга, но они на моём пути встретились, и им это так понравилось – я уже счастлива!

 Кандидатская диссертация – это из этой же истории?

– Да, я даже написала кандидатскую диссертацию и сейчас жду, когда придут рецензии. Надеюсь, что в этом году я защищусь. Тема связана с творчеством Рахманинова…

Недавно хор очень празднично отметил твоё 20-летие в нём. И хористы сделали тебе подарок – спели по-русски. Что это было?

– Это было так трогательно! Они знают, что я достаточно сентиментальна и люблю все военные песни, люблю меланхолию – нашу тоску. Но когда они усадили меня на трон, и баритон пел на русском языке: „Первый тайм мы уже отыграли… Как молоды мы были!”, я  вдруг почувствовала, что мне уже можно помирать…, а мне же ещё немного лет! Какой первый тайм уже отыграли?! И снова вспомнила Эйнштейна – может, я занимаю чьё-то чужое место? А потом были „Веники-помелики да по печи валялися …” Они очень постарались!

Какие ты используешь аргументы, когда приходишь к ним с церковно-славянским репертуаром? Они же у тебя поют так, что даже на конкурсах в России занимают первые места. Или ничего не нужно объяснять?

– Надо-надо. И очень много. Ведь православие и католицизм основаны совершенно на разных жизненных установках. Они должны это почувствовать. Ведь как Бетховен говорил: любую музыку сначала надо почувствовать, потом полюбить, а только потом понять. А в сегодняшним мире всё наоборот: сначала хотят понять, объяснить. А это музыка: что там понимать? Главное, что нужно объяснять европейскому человеку, это то, что в русской и православной музыке очень горизонтальное пение, горизонтальная фраза, она широкая. Мелодии не имеют границ. Это очень хорошо слышно во Второй симфонии Рахманинова, в третьей части: думаешь, вот он уже конец, ан нет, ещё дальше и дальше мелодия развивается… И мы такими пластами и поём, и мыслим… А в католическом пении фразы короткие и всё вертикально. Действительно, западные хоры поют очень хорошо, маленькими голосами можно спеть очень чисто, так, как ни один русских хор не споёт, конечно. А у нас же в тембре вся широта, мы не сужаем краски специально, мы показываем свою индивидуальность. И в этой индивидуальности – красота!

Ты только что вернулась из Екатеринбурга. На Facebook видела фотографии с твоим консерваторским преподавателем. Это тот, из-за которого ты, москвичка, рванула в Свердловск?

– Да, это Евгений Александрович Левитан – уникальный человек, которого я встретила в своей жизни. Его кормила Анна Ахматова, он общался с Высоцким и Нейгаузом. Всё, что происходило в Переделкино, в доме Пастернака – он всё это застал. Когда я решила получить образование ещё и как пианистка, мне сказали, что в Уральской консерватории есть потрясающий музыкант. Правда, добавили, что девочек он не берёт, но ты попробуй… И я поехала попробовать. Евгений Александрович, очень скупой на эмоции, только и сказал: „Хорошо, Ира, я Вас возьму…” А вообще-то сейчас я побывала намного севернее, в Нижней Туре, где проводила мастер-класс по хоровому пению. И именно там я встретила учителей нашей „старой” школы, для которых ученики – это их дети. Это учителя такого калибра, которые читают на память Игоря Северянина, „Онегина”, которые разговаривают стихами Марины Цветаевой.

И вот для этого нужно было поехать на север Урала, в таёжную зону?

– Да, чтобы погреться! За эти три-четыре дня я так отогрелась душой! А сейчас я лечу в Москву и буду сидеть в жюри хорового конкурса Московской консерватории. Я не могла представить когда-то, что я вообще выйду на эту сцену, а сейчас еду туда как член жюри. И опять вспоминаю Эйнштейна – жулик-жуликом (улыбается).

В следующем году хор Варшавского университета отмечает своё 100-летие. Юбилейный концерт пройдёт на сцене Варшавской филармонии. Дирижировать им будет Ирина Богданович. А со сцены на неё будут смотреть пятьдесят пар любимых и влюблённых глаз… Пожелаем же и хористам, и Ирине некончающейся любви, любви к музыке и к друг к другу.

 

Ирина Корнильцева
ER 109/2020