Мы продолжаем вспоминать приезд Иосифа Бродского в Варшаву в 1993 году и публикуем фрагменты с вечера-встречи Иосифа Бродского с читателями. Писатель говорит о значении культуры в развитии общества и рассуждает о том, с чем может столкнуться человечество в ближайшем будущем.

– Как Вам, русскому писателю, живётся за границей? Как Вы подходите к теме современной России?

Стихи пишутся сами по себе, их диктует твоё отношение к вещам. В первую очередь диктует звук, рифма, мысль о том, что может получиться что-нибудь для читателя интересное. Я – часть этого языка, а часть не может говорить о целом, не может вырабатывать свою собственную философию, то есть – что у меня получается на бумаге, лучше или хуже, и есть моё отношение к России.

– Адам Михник, присутствующий здесь, на днях написал, что Вы, несмотря на то, что крепко не поладили с миром политического деспотизма, стали политическим поэтом. После Вашего выступления на церемонии в Силезском университете поговаривали, что Вы в нём пытались расставить политические оценки. Хотя я увидел в нём продолжение Вашей Нобелевской лекции, где тот же мотив – о частности человека. Где больше правды?

Никакого противоречия не вижу. Содержание той речи, как я её помню, сводилась к двум вещам. Я воспользовался возможностью выразить свою признательность Польше за то, что она сделала. Ибо с моей точки зрения, именно благодаря Польше система, которую мы знали  как коммунистическую систему, рухнула, благодаря именно польскому упорству. И я благодарю Польшу не только за это, но и за тот урок, который она преподала мне, как молодому человеку, давным-давно. Ибо у поляков я научился упорству, более не было у кого учиться. И, во-вторых, я ещё сказал в этой речи, что то, что произошло, как это ни чудовищно звучит, может быть, это была лёгкая часть. Потому что зло, воплощённое в системе, оно было, что называется, внешним. А когда человек борется с внешним злом, он вполне забывает, что он есть внутри. Он вполне может защищать высокие идеалы и быть свиньёй. Это вполне возможная ситуация. Когда ты думаешь, что борешься за высокие идеалы, ты отождествляешь себя с добром, ты думаешь, что ты тоже хороший. Это заблуждение встречалось и встречается на каждом шагу. И на сегодняшний день, когда в Польше возникла демократическая система, я думаю, что человек столкнётся с причиной того, следствием чего явилась коммунистическая система, то есть с личным интересом. Личный интерес, на мой взгляд, это источник зла, любого. Он всегда осуществляется за чей-то счёт, ты всегда лучше живёшь, чем кто-то, уже хотя бы потому, что ты живёшь, а кто-то нет. Я боюсь одного. Я боюсь этого и для Польши, и для России, для всех стран Восточной Европы, что они в своём нынешнем энтузиазме стараются очень быстро уподобиться (демократии польская и российская) своим сёстрам – западным демократиям, не отдавая себе отчёт в том, что демократические системы, существующие на Западе, есть результат западной цивилизации, а не наоборот. Это не цивилизация явилась результатом демократии, а демократия – результатом огромной работы цивилизации, огромной работы истории. И это мы начинаем не с той стороны. Меня пугает, что всё, что происходит, кончится сильной тоталитаризацией общества, начнётся колоссальное расслоение общества, его дифференциация.

Я считаю, что самым разумным было бы, особенно в странах Восточной Европы (с Россией это труднее, она обширная) попытаться спасти от тоталитаризма, по крайней мере, культуру. Ибо культура одна, и именно она превращает вас в цивилизованного человека, который впоследствии порождает демократическую систему, культура внушает человеку две вещи. Она внушает ему хороший вкус, и хороший вкус не позволяет вам идти за демагогом. Она также внушает человеку сомнения в самом себе и не позволяет настаивать только на своём личном интересе. И это нельзя получить, например, из живописи. Единственным источником этого является литература, и моя лекция – об этом. Моя идея была, чтобы попытаться в газетах публиковать из номера в номер произведения великих писателей, по крайней мере, последнего столетия. Эта идея кажется вам утопической, но это осуществимо. Посмотрите, например, на Индию. Там во всех крупных газетах печатаются отрывки, например, из Рамаямы. Так об этом узнаёт основная масса населения. И я не вижу никакого противоречия в том, что я говорю это. Это не политическая, а человеческая точка зрения. Делить человека на политического и неполитического – очень неплодотворный подход. Политическим поэтом я действительно не был, но думаю, что то, что я предлагал в своих стихах русскому читателю, его переводило (я надеюсь) на новый уровень. Это не то, что ему предлагалось государством и официальной культурой. В этом я видел свою задачу и вижу до сих пор, если хотите.

– Что самое важное для современного человек? Какие угрозы для мира Вы видите?

Я не романтический поэт. Я не в состоянии что-нибудь сказать об отдалённом будущем, о мире. Опасность, которая существует – это старая опасность – это опасность себялюбия. И я думаю, что…не следует рассуждать в таких гигантских категориях, как мир. Это наполняет грудь человека восторгом, в голове начинается каша, и он начинает выкрикивать лозунги. Я человек ретроспективный. Я считаю, что нужно изменить чьё-то конкретное будущее, если вообще об этом думать.

– Прожив столько лет на Западе, считаете ли Вы, что народ там живёт более полной духовной жизнью, чем в Советском Союзе?

Я отвечу на этот вопрос, хотя его постановка мне сильно не нравится. Но это типичный вопрос. Не следует пользоваться этими категориями – народ. Не следует пользоваться этими массивными категориями: Запад и т.д. Везде есть люди, которые живут интенсивной или бедной культурной жизнью. Не следует рассуждать в процентном соотношении, потому что вы всегда упираетесь в массы, а не в индивидуума. Запад – откровенно: я не очень понимаю, где проходит эта черта, – но если уже говорить, к сожалению, в общепринятых категориях, вспомните о том, что дал этот самый Запад миру. Не только в античности, не только в средние века, во время ренессанса, но и в XX веке. Духовная жизнь на Западе ничуть не беднее, нежели духовная жизнь на Востоке. Может быть, на Востоке именно сейчас жизнь интенсивнее, потому что мы больше, чем западный человек, ценим то, что приобретаем.  Для западного человека изобилие является саморазрушающим. Но это не меняет духовной жизни. Человек – это всегда индивидуум: духовно беден или духовно богат. Нельзя говорить о народе, нельзя говорить о массах. Это колоссальный синдром к обобщению.

– Читал что Вы пишите и на английском. Так ли это? И если так, то прочтёте ли нам что-то по-английски?

– Так. По-английски у меня с собой ничего нет. По-польски не писал стихов 25 лет. Стихи я пишу, главным образом, по-русски, По-английски пишу прозу – статьи. Статьи заказываются и всегда даются ограничения в сроках. Конечно, можно сначала написать по-русски, а потом перевести на английский, напечатать в двух местах и заработать даже вдвойне. И вот для того, чтобы уложится в эти сроки,  года с 1975 я стал писать статьи непосредственно по-английски.

Что касается стихов, то время от времени я позволяю себе написать стихотворение по-английски. Когда вы живете в иноязычной среде, вы оказываетесь в некоем языковом поле, и оно начинает на вас давить. Вам хочется сделать что-то адекватное этому полю, а не прибывать всё время в нём в качестве интересного исключения. Я не рассматриваю сочинение стихов на английском  как измену культуре. Я это делаю потому, что возникает соблазн. С соблазнами есть два способа бороться: или мы всё время сопротивляемся, но я заметил, что сопротивление искушению зачастую кончается неврозом. И вот,  чтобы этого не произошло, искушению надо время от времени поддаваться, чтобы оно не превращалось во что-то чрезвычайное и значительное. Поэтому я, время от времени, могу написать стихи по-английски. Когда я их пишу, я стараюсь написать их так, чтобы было лучше, чем у всех, кто их пишет по – английски. Получается это у меня или нет – не мне судить – но иногда, по – моему, получается.

– Вы только что сказали, что будете относиться к нам, к залу, как к взрослым, потому что будете читать длинные стихи. Значит ли это, что встречи с западными читателями требуют совершенно другого склада стихотворения?

– Есть в этом доля истины. Внимание читателя, внимание публики – у него есть свои пределы, и к этому нужно осторожно относиться. Публику не надо утомлять, в принципе. На Западе выступление перед аудиторией, как правило, рассчитано на час, и нужно дать какое-то разнообразие, как, например, выступает виртуоз – тут он играет вам Шопена, а тут Шенберга. То есть надо, до известной степени, развлечь. Поскольку я полагаю, что пишу стихи не для того, чтобы развлекать, я и меняю тактику. Сейчас я буду вам читать длинные стихи, но попробую развлечь вас тоже. Потому что и вас мне жалко.

– Вы заметили, что Ваши стихи находят подражателей, последователей?

Я заметил. Но я заметил что-то более замечательное. Уровень поэзии, в том числе и в России, совершенно феноменальный. Это – расцвет. Я думаю, что у вас этого ощущения может не быть, потому что литература уже не сфокусирована в одном месте, в одном центре, и достаточно трудно вынести суждение. Но когда вы читаете стихи в разнообразных журналах – будь то „Сибирские огни”, будь это самодельные журналы, то уровень стихосложения совершенно замечательный, и это неизбежно. Ибо нация с таким языком не может это не породить.

После окончания вечера Иосиф Бродский ещё два часа подписывал книги. Казалось, что в этот день в Варшаве были выкуплены все книги поэта, изданные за последние годы в Польше.

Татьяна Хохлова
Публикуется впервые

ER 112/2020