Бедный Шопен

Идея повести Biedny Chopin зародилась ещё в 2010 году. Именно тогда вся Польша отмечала 200-летие со дня рождения своего величайшего композитора.

У меня в компьютере появился файл под названием „Бедный Шопен”, где я собирала так называемые „жемчужины”: стихи, тексты, отрывки из пьес и т.д. Всё,  что показалось мне смешным, откровенно любительским или кичеватым. Со временем собралось этого такое множество, что мне стало не до смеха… Задумалась: а почему мой любимый композитор стал „игрушкой”, милой безделушкой в грубых руках дилетантов? Как случилось, что имя Шопена – эталона безупречного вкуса, благородства, высочайшего мастерства осквернялось всеми возможными способами? Поверьте, когда я впервые увидела водку Chopin – я расплакалась… А потом что же? Вытерла слёзы и продолжала дальше жить, играть, выступать и гастролировать.

Мне часто приходилось выслушивать или читать всякую чушь о том , как Шопена нужно исполнять, понимать и чувствовать. Обычно высказывались люди, которые никогда лично не прикасались к его музыке. Почему-то oни убеждены, что её можно понять, стряхивaя росу с цветов или копаясь в личной жизни композитора, с особым пристрастием  к его жизни интимной.

А все эти пьесы о его детстве, юности или последних годах жизни в исполнении неуклюжих школьников? А официальные церемонии  на фоне заезженного „Революционного этюда”? В псевдобиографических фильмах о Шопене обязательными стали плакучие ивы, по которым он, якобы, безумно скучал в Париже. A чтение eго писeм? Всегда дуэтом: актёр – Шопен, актриса –  Жорж Санд. А ещё это убеждение, что Шопена можно и, главное, нужно приближать к народу! Вот это всегда вызывало у меня огромное сопротивление! Музыка Шопена – это не теория o правильном питании, это не привлекательный финансовый продукт. Это не „прелесть” для всех. Музыка Шопена не улучшает пищеварение и не успокаивает нервную систему. И слава Богу!

О чём эта история? Только приблизительно её можно назвать автобиографической.  Она не о Шопене. Скорее, о моей жизни с Шопеном. Это повесть, написанная для всех, кто хотя бы раз задался вопросом: а что чувствует пианист, когда прикасается к музыке великого поляка? Как живёт? Как воспринимает мир? И действительно ли простая правда, которую я услышала в детстве от отца, о том, что Шопен – это на всю жизнь, определила мою жизнь? А может, вдохновила её?

Описывaя мою историю в форме, сложенной из отдельных эпизодов мозаики, я старалась сохранить дистанцию по отношению к себе и своим героям. В хороводе лиц, которые оказываются в смешных, грустных, а порой абсурдных обстоятельствах и событиях, не раз отмеченных ощущением хаоса, я пыталась найти ответ о смысле собственной жизни, которую определило творчество великого композитора.

В 2020 году мне удалось получить от Агенства по авторским правам ZAiKS из фонда поддержки творческой инициативы стипендию для написания этой книги. Я надеюсь, что в ближайшее время мы увидим её в изданном виде, а пока я предлагаю несколько фрагментов. Вы – её первые читатели!

Первые шаги

– Десять! Девять! Восемь! Семь! … – считает звонкий голос шестилетней Наташки. Разбегаемся врассыпную. В подвал! Там никто меня не найдёт! Бегу вдоль нового блочного дома, пахнущего свежим бетоном, сворачиваю за угол и… Чуть не попадаю под колёса грузовика! Грузовик угрожающе фыркает и, осторожно, минуя кучи строительного мусора, въезжает к нам во двор.

В кузове тяжело покачивается что-то огромное, обвязанное верёвками. Машина останавливается возле нашего подъезда, „что-то” вносят по лестнице – ступенька по ступеньке – трое кряхтящих, обтекающих потом мужчин. Соседи с уважением наблюдают за работой силачей. Глазам не верю! Они вносят это в нашу квартиру! Я протискиваюсь между взрослыми и подхожу ближе. Чёрное „что-то” молчит. Но в его молчании нет враждебности, скорее, выжидание. Я прикасаюсь, провожу ладонью по гладкой, блестящей поверхности… Мама оттягивает меня:

– Сначала вымой руки!

Папа подставляет винтовой табурет, усаживает меня на колени и торжественно поднимает крышку. Могу дотронутся? Осторожно нажимаю на клавишу. Немного сильней и…происходит чудо! Могу другой рукой? А это – что это? Чёрный загадочный предмет оказывается живым существом! Непонятная радость охватывает меня. Я спрыгиваю с отцовских колен и бегу во двор. О моём новом друге должен узнать весь мир!!!

…Сегодня я впервые иду на урок фортепиано. На дворе морозно. В прихожей папа долго распаковывает меня из цигейковой шубки и шапки-нахлобучки c облизанными и намертво замёрзшими под бородой тесёмками. Папа терпеливо возится со мной, стоящей в луже натёкшего с валенок талого снега. Из глубин квартиры я слышу музыку… Oсвободившись, наконец, от скорлупы зимней одежды, я бегу по длинному коридору, завешенному картинами. В зеркале замечаю свой помятый бантик. С разбегу открываю следующую дверь. Властный голос рояля останавливает меня. Я замираю в восторге и смятении. Пианист играет о невообразимом для детского сердца отчаянии. Последний крик… И всё кончено. Я уверена, что играющий подросток с непослушной гривой волос умер вместе с музыкой.

Петербург

Как сквозь туман вспоминаю богато украшенный дворцовый интерьер Ленинградской консерватории: широкую мраморную лестницу и табличку с золотыми буквами, висящую при входе в зал, в котором состоится прослушивание. Cтоящие рядом два рояля знаменитых марок. Яркий свет хрустальной люстры над моей бедной головой.

– Позволите, я закурю? – У невысокого, плотного телосложения профессора невероятно чёрные глаза, тёмно-синяя щетина и покрытые сединой волосы. Не дожидаясь ответа (а я и так не знаю, что сказать), он быстро прикуривает и снова замолкает, не сводя с меня пронзительного взгляда. Я всё ещё сижу за инструментом, хотя уже сыграла всё, что  собиралась сыграть.

– Вы любите Шопенa? –  внезапно спрашивает он.

– Да … не знаю.

– Вот то-то и оно. Почему Вы выбрали транскрипцию этого эффектного пустомели Листа? Он же из Шопена сделал какой-то цирковой номер!

Профессор буквально подбегает к соседнему роялю, садится и играет по памяти. Играет блестяще и в темпе вдвое быстрее моего. 

– Вроде бы всё тут есть, – говорит он, прерывая игру, – а Шопена здесь нет! Осталось только название. Бедный Шопен.

Воронеж

Преподавательница подозрительно смотрит на меня. Даже слегка улыбается. Это не сулит ничего хорошего! Нет, она не будет кричать, обзывать невежей и бездарью, как это делают другие. Она никогда не повысила голос на своих студентов! Но я не раз видела, как они плакали, умоляя дать им последний шанс. Ведь им не хватило времени, не было под рукой инструмента, их поезд опоздал, отец попал в тюрьму, у них семеро братьев и сестёр и, впридачу, мама-алкоголичка. 

На каждый из этих аргументов Вера Вадимовна отвечала, что ведь можно было предупредить, сказать, что с вами стряслись все эти неприятные вещи, включая семерых братьев и сестёр. И не было бы проблем! Но обманывать? Садиться за инструмент неподготовленным, с надеждой: а вдруг она не заметит?! Что она глуха, глупа и не разбирается в своей работе?! Всё это говорилось пугающе спокойным голосом. В конце звучало предложение, как приговор – идти в деканат и попросить перевести себя, нерадивого ученика, к другому профессору. И короткое: „Прощайте!”

В наше время что-то подобное даже представить себе невозможно. Сегодня нужно бороться за каждого студента, ученика, вытирать ему нос и спрашивать заботливо: „А что бы ты хотел сыграть? Ничего? Прекрасно! Может, хочешь отдохнуть?” Но тогда, давным-давно – за горами, за лесами – методы моей преподавательницы приносили замечательные результаты. Решиться на крайне трудную профессию концертирующего пианистa было под силу только немногим, по-настоящему отчаянным людям. И не обязательно самым талантливым.

– Талант, – говaривaла Вера Вадимовна, – это не царская корона. Это, скорее, зубная щётка, которой вам нужно вычистить Красную площадь. На коленях, голыми руками, сантиметр за сантиметром. 

Консерваторию она закончила в Москве. Концертировала, выигрывала престижные конкурсы, преподавала… А однажды всё это закончилось. Семейная драма, болезнь, развод с мужем. И неожиданное решение переехать в Воронеж. Благодаря такому стечению обстоятельств я и попала в класс к этой невероятной женщине и гениальному преподавателю. Все мечтали у неё учиться. Буквально очередь желающих! А уж если тебе удалось пробиться сквозь этот „кордон”, всегда было одно и то же условие: „Не обманывать!” Она не уставала повторять: „Если артист будет обманывать, то чего же можно ожидать от остального человечества?”

– Разве Шопен обманывает? – спрашивала. – Говорят, что Шопен был романтиком. Не согласна! Романтик – вот кто обманывает! Всё приукрашивает, преувеличивает, влюблённый в себя глупец, для которого важен только он сам. А Шопен был психологом, говорил правду о нас самих, неудобную правду о наших слабостях и подавляемых в себе чувствах, о бессилии и гневе, который не может, не имеет права (!) найти выход. И тогда он „взрывается” внутри нас… Послушайте!

И она садилась за рояль. Играла великолепно, это был её композитор.

Когда я попала к ней в класс, надеялась, что тоже буду играть одного из самых сложных и требовательных композиторов. Разве без Шопена можно стать настоящим пианистом?

– На Шопена придёт время, – решила моя преподавательница. – Будем играть Баха.

Так и случилось. И вот наконец настало время для Шопена.

„Я даю Вам полную свободу действий, – решила она. –  Приходите ко мне уже с готовым концертным исполнением . Через месяц-два. Принимайтесь за работу!”

Чтобы выбрать пьесы, мне нужно было пpосмотреть всего Шопена, целиком. Я не вставала из-за инструмента, работала как одержимая. Ложась спать, я чувствовала, как ноет и пульсирует кровь в моих „загнанных” руках , как огнём горят подушечки пальцев.

Когда я работала над Бахом, росла моя вера в собственные силы и в себя, с каждым днём я всё смелее открывала дверь и всё увереннее входила в его уравновешенный, ясный, божественно совершенный мир. Нет лучшего способа для воспитания чувствa собственного достоинства у пианиста,чем играть произведения Иоганна Себастьяна Баха днями, неделями и месяцами. Всем рекомендую! Шучу, конечно. А может, и нет… 

С Шопеном было иначе. Можно сказать, что он истощил меня морально. Физически также, хотя слово „истощил” – это всего лишь попытка описать болевые ощущения, вызванные искривлением позвоночника, острую боль в разбитых пальцах и тупую – в скованной шее, изнуряющей многочасовой борьбой с трудными до невозможности пассажами, ударяющими тебя, как электрическим током, единственной в своём роде красотой, которая должна, просто обязана закончиться катастрофой. Она записана нотами! 

Действительно, трудно выйти живым из этого. Но ещё труднее потом без Шопена жить.

Лена Ледофф

Публикуется впервые

Фото из личного архива Лены Ледофф

ER 113/2021