Николай Хозяинов – один из необычных пианистов своего поколения. Его музыкальность, наполненная поэтичностью, и невероятная техника восхищают любителей музыки во всём мире. Для своего сольного концерта в Золотом зале Королевского замка в Варшаве Николай приготовил сюрприз, о котором вы узнаете из нашего с ним разговора.

Николай Хозяинов, фото Marie Staggat

Оказавшись 25 сентября на сольном концерте Николая Хозяинова в Королевском Замке я не переставала удивляться. Музыкант играл Шопена, в зале разносился шёпот: „Невероятно! Блестяще!”, а в программе было написано, что во второй части Хозяинов исполнит Полиметрическое произведение cis—moll по замыслу… Шопена. Впервые в Польше.

После концерта я подошла к Николаю с заговорщицкой улыбкой: „Наверняка, я одна в этом зале знаю, где находится Ваш родной город Благовещенск…?” И мы сразу договорились об интервью.

ER: А Полиметрическое произведение, как было указано в программе, действительно никто раньше не исполнял?

– Нет. В этом виде оно не исполняется. Шопен его написал, скорее всего, в Вене, а потом взял с собой в Париж. Из Вены, он, вероятно, отправил упрощённую версию сестре. Той рукописной версии самого Шопена не сохранилось, зато есть много копий, которые были сделаны с той рукописи… В процессе переписки копий полиметрии там не оказалось. (Полиметрия в музыке – это одновременное или последовательно сочетание двух или более метров – ред. )

ER: Подождите, нужно уточнить, что под словом „копия” в то время подразумевалось переписывание нот вручную кем-то другим. Это очень важный момент в нашей истории.

– Да, сейчас есть несколько сохранившихся экземпляров вручную переписанных нот этого произведения. Одна из этих копий сделана Балакиревым, другая Колбергом, и ни в одной нет этой полиметрии. Эти рукописи проходили через несколько рук!

ER: Это как при переписывании книг в старину, каждая копия отличалась от предыдущей.

– Вот именно! Кто-то что-то не понял и сделал вариант более понятным, доступным для всех. И сформировал этот текст в привычную ритмическую сетку. Потому что в то время, в XIX веке полиметрия была чем-то необычным. Её начали использовать в фортепианной музыке только Стравинский и Барток, это было уже в XX веке.

ER: Но полиметрия встречалась и у Моцарта…

– У Моцарта в „Дон Жуане” есть несколько танцев, где он „пускает” полиметрию. Это было гениально! Но это опера! Там оркестр, и ещё поющая группа. Вполне возможно, что именно этим примером и был вдохновлён Шопен. А в фортепианной музыке Шопен был первым!

ER: Итак, со своей рукописью, где есть приём полиметрии,  Шопен выезжает в Париж…

– …и там дарит её своей ученице Марцелине Чарторыйской. Она была хорошей пианисткой. Потом эта рукопись находилась в архиве семьи Чарторыйских в Париже.

ER: Получается, что это произведение сам Шопен играл, так скажем, в усложнённом варианте?

– Вот именно. Это единственная его рукопись, других нет! Остальные были только копиями, переписанными кем-то.

ER: Я чувствую себя прямо соавтором „детективного романа”. Задам ещё один вопрос: что значит для музыканта „подарить” кому-то свои ноты? 

– Иногда это посвящение спонсорам, друзьям, людям, которые не умеют играть, иногда – исполнителям, когда композиторы хотят, чтобы они играли именно это произведение. Как например, Третье скерцо Шопен посвятил Гутману, своему ученику. Гутман был очень крупным, сильным человеком, и в Третьем скерцо много октав и сильной музыки. И Гутман был первым исполнителем этого скерцо. Мы можем только догадываться, почему Шопен подарил пьесу с полиметрией именно Чарторыйской, но можно предположить, что она поняла новаторство этого произведения и она могла его сыграть.

ER: Где и благодаря кому и чему сохранился этот оригинал, написанный шопеновской рукой?

– Рукопись из архива семьи Чарторыйских в Париже попала к Артуру Хэдлею, английскому музыковеду и знатоку Шопена, который коллекционировал всё, что связано с ним. Хэдлей эту коллекцию в 1968 году продал в музей, который находится в деревеньке Вальдемосса на Майорке. И до сих пор рукопись, о которой мы говорим, находится в том музее, в келье N2 Картезианского монастыря, где Шопен и Жорж Санд провели зиму 1838–1839 годов.

ER: Получается, что этот оригинал существовал всегда, и никто не сделал с рукописи  копии уже в нашем понимании этого слова?

– Вот это тоже интересно, как просочилась эта историческая неправда… Копии, которые существовали в Варшаве, начали жить своей жизнью. Один переписал неточно, другой скорректировал, кому-то не понравилась гармония и – „так не может быть”… И в конце XIX века одну из этих кем-то переписанных копий опубликовали (в Познани, в 1875 году в издательстве Leitgeber – ред.). Дело в том, что Шопен свою версию не публиковал. Шопен был известен тем, что он был достаточно жесток к своим произведениям и не публиковал произведения даже большой важности. Зато кто-то нашёл одну из кем-то переписанных уже неизвестно с чего копию, и она пошла в свет под именем Шопена. И чтобы получше продать, добавляли названия. И кто-то добавил название Lento con gran espressione.  

ER: И каким образом этот оригинал без названия и с полиметрией попал в Ваши руки?

– И вот тут нужно назвать одно имя – Божены Шмид-Адамчик, пианистки, музыковеда и сегодня большого учёного, а тогда совсем молоденькой аспирантки, которая приехала в Вальдемоссу в 1969 году познакомиться с коллекцией Шопена. И именно она открыла этот оригинал. Для Божены, как для музыканта, увидеть полиметрию в пьесе Шопена – это был шок! Многие годы специалисты и чиновники от музыки в Польше отмахивались от госпожи Шмид-Адамчик под предлогом, что это подделка. Но после многочисленных экспертиз почерка, состава бумаги была доказана оригинальность рукописи. И тогда польские „специалисты от Шопена” отмахнулись во второй раз: это Шопен …ошибся.

ER: Как так получилось, что именно Вы первым исполнили это произведение так, как это играл и записал Шопен?

– Мне тоже трудно понять, почему потребовалось больше 50 лет после „открытия” этого произведения, и почему потребовался я, чтобы его сыграть? В 1990-м году вся коллекция из Вальдемосса была представлена в Варшаве, но особого интереса она не вызвала. В 2015 году был выпущен огромный труд госпожи Шмид-Адамчик о коллекции на Майорке. И издано факсимиле рукописи с полиметрией, но опять под названием, которое Шопен ему никогда не давал.

Год назад я оказался в Женеве на концерте Кристиана Циммермана, где и познакомился с пани Боженой. После концерта она пригласила нас к себе на небольшой фуршет и показала свои публикации и факсимильное издание. Когда я их увидел – у меня загорелись глаза и я пережил невероятные чувства. Я думаю, точно такие же, как пани Божена 50 лет назад! Для меня это страсть – я всегда изучаю всевозможные источники: и письма, и рукописи. Когда я увидел рукопись Шопена, я был поражён. Почему я не знал эту рукопись раньше? Как и все, я знал это произведение по переписанным копиям. Но именно рукопись для меня – наивысший авторитет. Если Шопен так написал, то он знал, что делал! Я никогда не позволю себе сказать, что Шопен ошибся… С тех пор мы с пани Боженой стали друзьями. А через неделю я записал это произведение Шопена и выложил на свой канал на YouTube. Я понятия не имел, что до меня никто это произведение в оригинальной форме не играл и не записывал. Я до сих пор не могу поверить, что никто не захотел этого сделать…

ER: Как Вы думаете, почему? Ваша версия?

– Мне бы тоже хотелось знать ответ на этот вопрос. Для меня это естественно: Шопен написал, я играю то, что написал Шопен! И это также касается и других авторов. Речь ведь сейчас не обо мне, не о Божене Шмид-Адамчик. Речь о Шопене… о чистоте его музыки, о том, чтобы исполнять произведение так, как он его замыслил, как он хотел. Это не имеет ничего общего ни с каким-то определённым музыковедом, ни профессором, ни политикой.

ER: Как Вы думаете, почему именно с Вами случилась эта история?

– Наверное, потому что я вообще люблю первоисточники, не только в музыке. Я изучаю разные языки, чтобы почувствовать написанные на них произведения культуры. Я изучил древнегреческий, чтобы прочитать произведения философов Древней Греции. Я изучил иврит, чтобы прочитать Ветхий Завет. Может, это с этим связано?

ER: А кроме этого произведения, Вы видели ещё какие-то разночтения в других изданных произведениях Шопена? Скольким произведениям так не повезло?

– Разночтений много. Я изучил все рукописи, которые сегодня доступны, в разных странах, в том числе в этом году в хранилище в Варшавском музее Шопена я провёл несколько часов. Я дотронулся до Шопена, в буквальном смысле. Это было потрясающе – провести несколько часов наедине с Шопеном. Есть там рукопись и его последнего произведения – Мазурки фа минор. Шопен её написал в Париже в квартире на Вандомской площади, кстати, где я играл сольный концерт в том самом салоне, где он скончался. Шопен был уже слишком слаб, чтобы подойти к инструменту, чтобы попробовать звучание на рояле… И музыка текла только в его сознании. На эту рукопись тяжело смотреть… Боль. Его рука. Его страдания… Всё это видно в письме. Чтобы понять, прочувствовать произведение, нужно обратиться к рукописи, её ничто не заменит…

ER: И это, наверное, видно не только в записи нот…

– Да, это видно и на картинах некоторых художников. Например, я заметил это у Пауля Клее. В последнем его произведении уже виден почерк изломанный, полный страданий.

ER: Когда началась Ваша история с Шопеном?

– Впервые я услышал Шопена, когда мне было 5 лет и я целые дни проводил в соседнем музыкальном магазине. Я тогда слышал многих композиторов, но Шопен – это была фортепианная музыка, прежде всего. И это для меня был другой мир, который меня поразил, заворожил… У меня была возможность сыграть в разных местах, где жил и творил Шопен. И везде я играл те произведения, которые он написал именно там или которые были связаны с ними.

ER: Поэтому логично, что Полиметрическое произведение Вы сыграли именно в Польше! Это была дань Шопену?

– Да, это так. И ещё было важно сыграть в важном месте – в Королевском Замке, чтобы польская публика узнала это великолепное сочинение. Думаю, Шопен бы был поражён, узнав, что его собственный автограф был так долго игнорирован и что он впервые только сейчас прозвучал на его родине.

ER: Теперь я понимаю, почему такой свет излучала пани Божена, сидя в первом ряду на этом концерте. Она 50 лет ждала этого момента! Чтобы кто-то сыграл Шопена так, как он написал.

– Это невероятная история… Я попытался на польском языке объяснить важность этого момента, ведь в зале были музыковеды, музыканты, меломаны. Я хотел, чтобы поляки были этим горды, что их соотечественник написал такое новаторское произведение!
Ссылка на YouTube, где Вы можете послушать полиметрическое произведение: https://www.youtube.com/watch?v=eMVlwevPmCs

Разговаривала Ирина Корнильцева
ER 116/2021