Константин Паустовский – писатель, которого четыре раза номинировали на Нобелевскую премию по литературе. Писатель, в чей талант актриса Марлен Дитрих влюбилась после прочтения только одного рассказа „Телеграмма”. Будучи в Москве на концерте, она случайно узнала, что писатель находится в зале, и, от избытка переполнявших её чувств, встала на колени перед писателем. Он писал о жизни и природе, и его жизнь была не менее интересна, чем его герои. Его произведения были переведены на многие языки мира, в том числе и на польский.
Константин Паустовский родился в Москве, учился в Киеве. Жил в Одессе, Москве, Ливнах, Тарусе, где стал первым почётным гражданином города. Ему удивительным образом удалось остаться беспартийным и не подписать ни одного письма или обращения, клеймящего кого-либо. Ему хватило мудрости и сил, чтобы выступить в защиту режиссёра Юрия Любимова, а в 1967 году он поддержал А. Солженицына, написавшего письмо с требованием отменить цензуру литературных произведений, и вместе с Корнеем Чуковским выступил в поддержку А. Синявского и Ю. Даниэля во время судебного процесса над ними.
С ранних лет он много путешествовал, попробовал множество профессий: был рабочим, матросом, рыбаком, учителем, репортёром. После революции 1917 года стал журналистом и только в 20-е годы стал больше внимания уделять литературе. Прозе Паустовского свойственны тонкий лиризм и настроение. Для неё также характерны глубокая любовь к природе, романтический взгляд на повседневные дела и вера в творческие силы человека. В ранний период заметно влияние романтизма. Известность ему принесли романы-эссе о жизни среднеазиатских республик в первые годы советской власти: „Кара-Бугаз”, „Колхида”. И серия автобиографических романов, синтезирующих судьбы русской интеллигенции на рубеже двух эпох: „Далёкие годы”, „Бурная молодость”, „Начало неведомой эпохи”, „Время больших ожиданий”, „Скачок на юг”, „Книга странствий”.
Родился писатель в многонациональной семье в 1892 году, его бабушка по маминой линии была полькой. В „Повести о жизни” он писал: „Викентия Ивановна всегда ходила в трауре и чёрной наколке. Впервые она надела траур после разгрома польского восстания в 1863 году и с тех пор ни разу его не снимала. Мы были уверены, что во время восстания у бабушки убили жениха – какого-нибудь гордого польского мятежника, совсем не похожего на угрюмого бабушкиного мужа, а моего деда – бывшего нотариуса в городе Черкассах”.
Константин Паустовский был в Польше трижды, и это не были однодневные посещения, а долгие „вдумчивые” поездки, ведь его связывало с Польшей кровное родство.
В раннем детстве он совершил паломническую поездку, в которую его взяла с собой бабушка-полька. Об этом он написал в своей статье „Третье свидание”: „Впервые я попал в Польшу в 1901 году, маленьким мальчиком. Меня возила туда моя бабушка Вицентина Ивановна – очень строгая на вид, на самом же деле неслыханно добрая… Бабушка была очень начитанная женщина. Она без конца мне всё объясняла. Религиозность удивительно уживалась в ней с передовыми идеями. Она увлекалась Герценом и одновременно Генрихом Сенкевичем. Портреты Пушкина и Мицкевича всегда висели в её комнате рядом с иконой Ченстоховской Божьей матери. В революцию 1905 года она прятала у себя революционеров-студентов и евреев во время погромов… С бабушкой мы были в Белостоке, Варшаве и Ченстохове. Несмотря на то, что я хорошо помню эту поездку, она все же представляется мне сейчас каким-то далёким видением.”
В Ченстохове его поразила ночная служба в костёле и встречи с крестьянами.В „Книге о жизни” есть даже глава-воспоминание, которая так и называется „Поездка в Ченстохову”.
В Варшаве мальчик запомнил только памятник Николаю Копернику и „кавярни”, где его угощали przewróconą kawą – „перевёрнутым кофе”, потому что в нём было больше молока, чем кофе, также „пирожными–меренгами, которые таяли во рту с маслянистой холодной сладостью. Нам подавали вертлявые девушки в гофрированных передниках”.
О следующей поездке он пишет так: „Второй раз я попал в Польшу во время Первой мировой войны. …Восточная Польша запомнилась сыпучими песками, скрипом колёс, старыми распятьями на перекрёстках и тёмными осенними ночами”. Люблин же запомнился ему обволакивающим запахом цветущей сирени: „Такого сиреневого розлива я еще не видел. Даже костёлы были в сирени”.
В третий раз Паустовский приезжает в Польшу уже в 1961 году, приезжает на довольно продолжительное время. Его первоначальный маршрут предполагал очень короткое посещение Варшавы, но изменения послевоенной столицы настолько его поразили, что он задержался здесь намного дольше и бродил по восстановленным улицам, осознавая то, каким титаническим трудом подняли из руин разрушенный центр. Правда, Королевский замок он застал ещё в виде горы битого кирпича.
А начался его путь из Гданьска, где на него произвёл впечатление орган в Оливе. В тот вечер он слушал органиста из Кракова. Это исполнение и инструмент настолько его захватили, что, разделив для себя инструменты на два вида: аристократические и простонародные, он отнёс орган к первому.
В „Третьем свидании” читаем: „Орган в Оливе был один из немногих, где готика уступала место барокко. Богатая резьба покрывала его. Деревянные ангелы с золочёными трубами в руках стояли по его сторонам. В мажорных местах, во время „Аллилуйя!”, начинал работать какой-то старинный механизм, ангелы подымали трубы к небу, и из них вырывался ликующий вопль”. Он писал, что звуки органа как бы щебетали и перепархивали с ветки на ветку. Что это могло быть? … Он тотчас нашёл это место в программе, где органист играл пьесу под названием „Пение тропических птиц”. Он никогда не думал, что орган может издавать такие тончайшие переливы.
Паустовский посещал Желязову Волю и дом, где родился Шопен: „Это маленький, будто дремлющий дом. В комнатах пахнет разогретой на солнце сосновой смолой, горячими травами, лениво летают белые бабочки и садятся на изогнутые спинки старинных кресел. Несмотря на незатихающую игру рояля, в доме очень тихо… Я плохо знаю и воспринимаю музыку. Но когда слушаю Шопена, то кажется, что он умеет придавать оттенок радости каждой печали и долю грусти любой радости. Он как бы уравновешивает крайности нашего состояния и примиряет их в одном благородном спокойствии.”
В Варшаве он хотел найти место захоронения сердца Шопена, привезённого в серебряной урне из Парижа и замурованного в одной из колонн Костёла Святого Креста, находящегося на Краковском предместье.
Паустовский никак не мог найти нужную колонну. Один посетитель подсказал, где находится Болеслав Прус, но сказать что-то о Шопене не смог. На помощь ему пришла школьница, которая и указала на нужное место. Как оказалось, оно располагалось как раз напротив Болеслава Пруса: „Теперь я могу сказать точно – сердце Шопена замуровано во второй от входа левой колонне. Его трудно найти, так как надпись плохо видна и закрыта бело-красными лентами от венков. Надпись сделана с той стороны колонны, которая обращена к главному залу костёла. Увидеть её трудно ещё и потому, что к колонне вплотную придвинуты высокие чёрные скамьи для молящихся”
Довольно много внимания Паустовский уделил и посещению района Саска Кемпа, где искал дом, в котором жила вдова замечательного польского художника Зигмунта Валишевского, который делал иллюстрации к книгам писателя, и сам стал одним из героев книги „Бросок на юг”. Паустовскому удалось встретится с вдовой художника, которая показала ему картины и зарисовки.
Паустовский был хорошо знаком с Антонием Слонимским, который много рассказывал ему о Варшаве, её истории. Они бродили по улицам, и Паустовский под интересные и смешные рассказы Слонимского о жизни варшавян узнавал город.
В Варшаве он остановился у переводчика своих книг на польский Ежи Енджевича и так описал первое впечатление: „Сейчас в Варшаве во всём – в отдельных людях и семьях, в беседах и даже, кажется, в осеннем светлом небе – разлито то спокойствие, какое помогает жить и пользоваться дарами культуры. Это спокойствие Варшавы привлекает и даёт человеку, даже приезжему, как я, иностранцу, возможность неторопливо воспринимать всё вокруг. Это спокойствие я почувствовал сразу, в первый же свой варшавский день, когда вечером приехал на Жолибож, залитый свежестью Вислы, к переводчику своих книг на польский язык, точному и обязательному человеку Ежи Енджеевичу.”
Ежи Фицовский открыл ему цыганскую часть жизни Варшавы, так как был редким знатоком цыганской жизни и таборной поэзии, своеобразным полномочным представителем в Польше этого свободолюбивого и романтического народа.
Паустовский довольно много времени провёл с Ярославом Ивашкевичем, с которым его связывала ещё учеба в Киеве, правда, Паустовский учился в Первой, а Ивашкевич – в Четвёртой гимназии. Несколько дней он провёл в усадьбе Ивашкевича в Стависко под Варшавой, где так описал окружающий парк: „Сыроватый парк, тихая роща, старопольский обжитой дом со множеством книг и вещей разных эпох и стран, затянутые паутинным туманом пруды, аллея, по которой бредут, поддерживая друг друга, две старухи, простая трава и простые цветы в этой траве, которые обнаруживают себя волнами лекарственного запаха”.
Именно Ярослав Ивашкевич составил большую часть маршрута писателя по Польше в 1961 году. Из Варшавы Паустовский поехал в Люблин и… нашёл Люблин также очаровательным. А людей ещё более милыми и приветливыми. Воевода, который старался помочь жителям и особенно артистам, поразил его своей деликатностью подхода к решению разных бытовых проблем. Там же он пил кофе с писателем Яворским, с которым был знаком давно и который издавал до войны в Хелме журнал под названием Kamena, а потом продолжил его выпуск в Люблине.
Затем Паустовский с Ивашкевичем отправились дальше в Казимеж – „маленький город-музей на тихой и совершенно уснувшей Висле”,а оттуда – в сторону Кракова, чтобы посмотреть знаменитые гобелены: „Первое впечатление от них удивительное. Как будто искуснейший мастер разбросал по стенам свежие травы, цветы, статуи, ткани, мужественных героев, кокетливых пастушек, оружие, пернатые шлемы, пенистые каскады, утренние зори и армады облаков, несущихся по старинному небу на всех парусах к счастливой Аркадии. В Вавеле начинаешь понимать силу этого как будто замкнутого в себе гобеленного искусства. И становится особенно значительным подвиг старого буксира, спасшего для Польши и для всего мира эту бесценную живопись.”
Краковский Казимеж для него показался не городом, а средневековой игрушкой. Так ему представился еврейский район. Из Кракова двинулись в Ченстохову, куда прибыли уже поздно ночью. Чтобы попасть на службу, портье их разбудил в три ночи.
„В этом монастыре на Ясной Гуре хранится величайшая католическая святыня – икона Ченстоховской Богоматери с разрубленной татарской шашкой щекой. Лицо её поражает сухостью и полным отсутствием выражения. Её считают чудотворной и в честь её совершают пышные и многолюдные службы. Было бы ещё понятно, если бы люди несли своё поклонение к ногам юных и грустных мадонн – таких, как Сикстинская или Мадонна Литта. Здесь же оно кажется неоправданным. Но так или иначе, к иконе стекаются десятки тысяч паломников, обычно осенью, как раз когда мы приехали в Ченстохов. Служба около иконы начинается в четыре часа утра. Тогда раздвигается под звуки органов, пение клиров и перезвон серебряных колокольчиков золотая завеса, закрывающая икону на ночь. Этот момент считается самым торжественным, и на него все хотят попасть”.
На открытие иконы они опоздали, но пребывание в тот день на Ясной Гуре Паустовский подробно описал в статье „Третье свидание”. Затем они отправились в Освенцим, при посещении которого писатель задаёт себе вопрос: „А стоит ли сохранять Освенцим? Должно быть, да. Хотя бы ради тех мыслей, какие он вызывает. Всё, что осталось от Освенцима, похоже на галлюцинацию. И эта песчаная земля, что вдруг оседает под ногой в тех местах, где были закопаны трупы, и горы женских волос и детских туфель, и ржавые наросты на проволоке (кажется, что эта не ржавчина, а засохшая кровь), и уныние чахлых рощ, где много обгорелых сосен (здесь убитых сжигали на кострах), и фотографии молодых обнажённых женщин, идущих на расстрел, и черная виселица, за которой догорает осенний закат. Невыносимо хочется бежать отсюда, бежать к мирной жизни, к огням, смеху, музыке, любимым книгам и друзьям”.
Возвращаясь в Краков, они заехали в маленький городок Анджеевка, где хранится большая коллекция солнечных часов, но в старом маленьком костёле Паустовский увидел знамёна, которые его память запечатлела и не хотела отпускать более 40 лет: знамёна из Загнанского костёла, которые там висели в Первую мировую за алтарём, на них было изображение сломанного чёрного креста и таких же терновых венцов, как на голове Христа.
Затем путь приятелей лежал в горы – в Закопане, где они провели несколько дней. В горах на вершинах уже лежал снег, но временами ещё лил сильный дождь. В день отъезда Паустовский стал невольным участником свадебной церемонии: „В день отъезда по Закопане весь день носилась гуральская (горская) свадьба. Впереди скакал молодой горец в белых брюках с нашитыми на них чёрными шнурами. Время от времени он останавливался и играл на трубе. За всадником с песнями, хохотом и звоном валом валил свадебный кортеж. Прохожие останавливались и смотрели с восхищением, но не на невесту, а на подругу невесты – дружку, девушку сверкающей красоты. Гибкая, высокая, в зелёной шелковой юбке и пёстрой шали, она смущённо смеялась. Её гортанный переливающийся смех действовал на зрителей, как колдовство”.
Проехав снова с юга на север всю страну, они оказались на балтийском побережье. Сопот был пустынный, а море серое, дул сильный осенний ветер. По дороге в Варшаву приятели подвезли двух молодых людей. И Паустовский вспомнил, как в Первую мировую войну, будучи в Польше, подвозил в своей фурманке старика и девочку: „Я подумал о странном совпадении: моё знакомство с Польшей почти полвека назад началось с того, что я подвёз на фурманке девочку со стариком, а сейчас, уезжая из Польши, мы подвезли двух мальчиков. Я не знаю народных поверий, но, очевидно, такие встречи с детьми к добру? Кто знает? … Надо было прощаться с Польшей, с её сердечными людьми, верящими в своё умное будущее. И снова пришло знакомое всем скитальцам чувство – будто ты оставил часть своего сердца в покинутой тобой стране. Но, вопреки всем естественным законам, ты не обеднел, а, наоборот, стал богаче”.
Светлана Агошкова
ER 122/2023
Фото из открытых интернет-источников
ЕВРОПА. RU 