„Идея записать свои сибирские воспоминания зрела во мне давно. Раздираемая различными чувствами, я задавалась вопросом, стоит ли мне переносить на бумагу свою боль, страх, отчаяние?” – так пишет во вступлении автор книги Данута Сеньковска–Хаффке. Когда началась война, ей было 11 лет. Вскоре отца арестовали, а её вместе с мамой и другими детьми 21 марта 1941 года посадили на поезд и вывезли на Алтай в Барнаул. Отца расстреляли в мае этого же года в тюрьме в городке Глембоке, где они жили. Через пять лет семья из Сибири вернулась в Польшу.
ПРОЛОГ
„Во время семейных встреч мы с братьями и сёстрами часто вспоминали те годы, анализируя отдельные события и ситуации. Сначала к этим разговорам прислушивались наши дети. А потом и внуки-подростки каким-то образом оказались включены в эту трагическую сагу, у которой до сих пор нет эпилога.
Внуки больше, чем дети интересовались историей семьи, особенно сибирским опытом, который, вероятно, имел для них оттенок большого приключения. В частности, внучка Аня много раз просила меня рассказать ей о моих впечатлениях того периода и наконец твёрдо сказала: „Бабушка, ты должна записать свои переживания, это не должно быть забыто”. Именно поэтому, когда я решила написать эту книгу, я назвала героиню Анной.”
ВИРТУАЛЬНОЕ ИНТЕРВЬЮ
Открывая книгу, мы вместе с Анной отправляемся в путешествие, которое делает „эту страшную Сибирь” ещё страшнее и в то же время до странности ближе. Книга начинается с поездки автора в Гданьск на церемонию открытия памятника полякам, сосланным в Сибирь. Автор начинает вспоминать… и рассказывает невероятную, поразительную, но в то же время позитивную историю о воле к жизни, о вере и надежде.
Читая эту книгу, я часто задумывалась, какие вопросы я бы сегодня задала героине? Дочитав до конца, я всё же решила провести с автором виртуальную беседу. Её ответы я взяла из книги.
– Что чувствовала четырнадцатилетняя девочка в первый год жизни в Сибири, находившаяся там с мамой и с младшими братьями и сёстрами, но разлучённая с друзьями и лишённая возможности ходить в школу? Была ли в тех трудных условиях возможность получения хоть какого-то образования?
– Среди жителей бараков было много людей разных профессий, в том числе учителей. Но среди всех особенной самоотверженностью и верностью своему призванию выделялась Лидия Милевичова, которая взялась организовать польскую школу, возможно, не без помощи посольства.
Молодёжь была разделена на две возрастные группы. Младшие – с первого по четвёртый класс и старшие – начиная с пятого класса. Преподавались все предметы, даже французский язык, (а вот уроков русского не было ) , потому что русский каким-то чудесным образом сам входил в сознание, усваивался без усилий.
Все ученики каждый день получали молочный суп. Какой чудесный вкус был у этого супа! Приготовленный на сухом молоке, заправленный белой мукой он создавал иллюзию изобилия и вызывал воспоминания о довоенных временах. Всем учащимся выдали белые рубашки с короткими рукавами. Кроме этого, девочкам – тёмно-синие плиссированные юбки, а мальчикам – тёмно-синие брюки. Все также получили чёрные туфли на шнуровке. Конечно, это была обычная школьная форма, но в той реальности одежда эта казалась нам очень элегантной.
Во время внеклассных занятий мы готовили номера художественной самодеятельности, которые помимо хоровых песен включали народные танцы: краковяк, куявяк, слёнский трояк и, конечно же, полонез. Оркестра у нас не было, поэтому нужно было каким-то образом обеспечить танцоров музыкой. Сначала все пели. Но, как мы знаем, петь – особенно при исполнении быстрых танцев – очень сложно, поэтому кто-то придумал, чтобы не занятые в танцах участники коллектива играли для танцоров на … расчёсках. Таким образом, все специализировались в этом музицировании, и надо признать, что звучало это не так уж плохо.
Занятия в школе и внеклассная работа заполняли всё время молодёжи, объединяли её, учили оказывать поддержку товарищам, прививали чувство долга и патриотизма.
– Общеизвестно, какие суровые зимы в Сибири. Как проходил обычный день в тех ужасных зимних условиях?
– Помню, что замёрзли даже колодцы, из которых жители посёлка брали воду, поэтому кто-то из представителей власти приказал привезти воду в большой бочке. Бочка была деревянной, с отверстием в верхней части для ведра и деревянной крышкой. А крышка настолько обледенела, что совсем не закрывалась, поэтому во время езды вода выплёскивалась через край, особенно когда бочка была полной, и тут же замерзала. Поэтому, если нужно было набрать воды, приходилось взбираться на сани, которые тоже были обледенелыми, опускать ведро в отверстие бочки, вытаскивать его, что было очень непросто, учитывая сплошной лёд. Большое значение имел также рост того, кто доставал воду.
Обморожения носа или щёк, реже лба случались с людьми очень часто. Вы не почувствуете обморожения, но встречный, смотрящий на ваше лицо, видит на нём белое пятно, что показывает, что эта часть обморожена. Существовал неписаный закон, который требовал от нас сообщать всем, кого мы встречали по пути, об обморожении у них носа или щёк, если это случалось.
– А как выглядели праздники?
– Приближался Новый год, а вместе с ним и подготовка к новогодней ёлке. Мероприятие проводилось для детей работающих, к ним относились мои братья и сестры, которые по критериям того времени были на моём иждивении. Как обычно, для работников был запланирован концерт, которому предшествовало выступление директора, поздравившего всех с Новым годом в соответствующей политизированной форме. И снова была возможность услышать прекрасные классические произведения, исполненные в столь же классической манере.
Только чем украсить эти праздники? Прежде всего нужна была ёлка, которая всегда была символом Рождества. Но ни ели, ни пихты в таком суровом климате не росли. Друзья устроили для меня сюрприз – принесли небольшую сосну. Сосна выглядела немного странно по сравнению с довоенной ёлкой, которую я помнила. Но пахла она прекрасно, потому что напоминала о чудесных семейных беззаботных праздниках. Мама старалась отметить хотя бы Сочельник. Где-то удалось раздобыть серую муку. А за несколько дней до Рождества один из соседей сообщил ей, что на соседней железнодорожной ветке стоит повреждённая цистерна, и из неё вытекает масло. Мать схватила какую-то ёмкость и побежала, как и другие соседи….
– Спустя три года пребывания в Барнауле героиня книги Анна, то есть Вы, приступила к работе. Смогла ли она продолжить обучение?
– Мне пришлось взять на себя роль главы семьи. Так официально называли человека, который работал и получал хлебный паёк на всю семью. Если раньше я считала себя если не совсем взрослой, то уж точно очень независимой и чрезвычайно ответственной, то в этой ситуации словно сразу повзрослела, посерьёзнела и взяла на себя ответственность за всю семью. Я – девчонка, которой было меньше пятнадцати лет – физически ощущала всю тяжесть ситуации на своих плечах.
Начала я свой трудовой путь ещё несовершеннолетней и по закону работала шесть часов, а не восемь. Это позволило выкраивать время для учёбы. Из-за меня учительница перенесла занятия старшей группы на дневное время.
Уставшая, часто с головной болью, я почти сразу после возвращения с работы шла в школу. Однако не жаловалась, так как занятия мне очень нравились, я подружилась со своими сверстниками, активно участвовала во внеклассных мероприятиях, в репетициях хора и спектаклей, в народных танцах, декламировании…
Жизнь становилась всё труднее по мере продвижения фронта вглубь территории Советского Союза. Особенно во время боёв под Сталинградом в 1942–43 годах и блокады Ленинграда до 1944 года. Руководство завода требовало напряжённой работы, в результате чего приходилось работать непрерывно по 12–14 часов в сутки.
Много раз случалось, особенно зимой, что, если приходилось работать до 8 или 10 часов вечера, я не решалась идти одна домой, до которого было около двух километров. После ухода рабочих я ложилась, свернувшись калачиком, на куче табачных листьев, накрывалась пальто и спала всю ночь. Утром просыпалась с головной болью и неприятным привкусом во рту. Табачная куча, может, и достаточно мягкая „кровать”, но последствия такого сна ужасны.
– Неужели так трудно было добывать еду?
– Помню, у нас закончился картофель, поэтому мама решила поехать в деревню и попытаться обменять подаренное одеяло на картошку. Было очень жалко отдавать одеяло, потому что оно было большое, прочное и очень тёплое. Кроме того, казалось как-то нечестно продавать то, что мы получили в качестве помощи и поддержки в этом нечеловеческом несчастье. Но, к сожалению, у голода нет совести.
– Были ли в этих непростых условиях какие-то положительные моменты?
– Рядом с площадью находился театр. Он располагался в старом здании и так же по-старинному выглядел внутри. Кресла и обтянутые бархатом ложи поднимали настроение зрителям и вызывали непонятное чувство ностальгии и возвышенности. Это был странный перенос в другой мир, наблюдение за совершенно другими людьми, контакт с ними, что добавляло реализма той ситуации, в которой мы вдруг оказались.
Театр, как и почти всё, что связано с искусством в Советском Союзе, был на высоком уровне. Более того, прекрасные актёры, эвакуированные из Ленинграда или Киева, гарантировали яркие впечатления и глубокие переживания от спектаклей.
Казалось невероятным, что среди такой страшной нищеты, унижения и страха можно в такой доступной форме наслаждаться величайшими образцами музыкальной и литературной классики. Цена билетов была смешной, даже учитывая невысокие доходы. Я как-то по-особенному ощущала возможность пользоваться этими культурными ценностями и высоко их ценила. Несомненно, соприкосновение с искусством обогащает душу человека.
ЭПИЛОГ ОТ АВТОРА КНИГИ
„Моим намерением было написать эти воспоминания в весёлой, возможно, даже юмористической форме, к чему обязывало задуманное название „Улыбки судьбы”. Оно должно было доказать, что, несмотря на лишения и голод, несмотря на все, даже самые, казалось бы, трагические ситуации, с которыми нам приходилось сталкиваться, мы выжили; что нас, например, не коснулась распространяющаяся малярия… Что нам пришлось провести пять лет не в степи, не в тайге, не в колхозе, а в большом городе, где условия жизни и труда всё же легче, легче добыть еду или одежду. Но несмотря на это всё равно было чрезвычайно сложно.
Преимущество обучения на родном языке привело к сохранению хорошего польского языка, а затем к более лёгкому получению образования. То, что все члены семьи остались живы, и, наконец, возвращение в Польшу было, несомненно, благом, за которое мы должны быть благодарны Провидению до конца жизни.”
Иоанна Грончевская
ER 124/2014
ЕВРОПА. RU 